Осенью 1996 года Сергей Васильев пригласил меня в свою команду по ката ведущим вместо президента МАШКД Сергея Литвинова. Эта команда в составе Литвинов – Васильев – Виноградов уже была хорошо известна и занимала призовые места. Не знаю, почему Васильев решил заменить Литвинова. Считалось, что у них возникли разногласия в МАШКД, в которой Васильев был вице-президентом. Это подтверждалось тем, что он вскоре ушёл оттуда и основал Лигу «Профи». По другой версии, Литвинов технически уступал своим партнёрам, из-за чего они никак не могли стать чемпионами. Я думаю, здесь имело место и то, и другое.

Я какое-то время обдумывал предложение Васильева, поскольку не видел долгосрочной перспективы от работы с ним. Он был хороший «технарь», но занимался лишь спортивной техникой и ката. Я же всё больше смотрел в сторону прикладного каратэ. Однако, на тот момент работа со столь опытными партнёрами была для меня хорошей возможностью повысить свой технический уровень – тем более, что я много тренировался для этого.

Действительно, я уже два года был инструктором и каждый вечер после тренировок оставался в зале и гонял ката одну за другой. Это было очень непросто – после двух групп движения, энергии и водоворота белых курток возвращаться в пустой, остывший зал, встречающий гробовой тишиной.

Я тогда преподавал в 376-й школе на Халтуринской. Охраны ещё не было, поэтому я сам спускался из зала на первый этаж и запирал дверь за учениками. И оставался совершенно один. После 50-60 человек, занимавшихся у меня в двух группах, пустое здание казалось мне кладбищем. Особенно скучно было зимой, когда я гасил свет и в полной темноте возвращался в спортзал. Там было светло и пустынно. Я был мокрый, уставший, и очень хотел снять остывшее и прилипающее к телу кимоно. Однако, я садился на пол, пару минут медитировал, после чего выходил на середину и начинал свою тренировку.

Я расходился так, что уже не замечал ничего вокруг: ни пустого зала, ни чёрных зимних окон, ни позднего времени, ни эха от своего крика. Я выскакивал в коридор и носился по пустой школе по всем этажам – сбегал вниз по лестницам и влетал обратно, скользил в поворотах, прыгал как лягушка на корточках, перепрыгивал через скамейки, падал, отбивал ноги и опять бежал. Вспоминалось детство: я ходил в точно такую же школу, и мы, обгоняя друг друга, по таким же коридорам летели на большой перемене в столовую. Хорошо, что меня в этот момент никто не видел!

Я присоединился к команде Васильева, и мы приступили к тренировкам. В каратэ команда по ката – это три человека, образующие треугольник. У всех троих – одинаковая форма, эмблемы и пояса. У женских команд кроме этого – одинаковые макияж, причёски и даже резинки для волос. Все держат идеальную осанку, единое положение рук, взгляд и мимику лица. Выглядит очень круто!

Вообще, командные ката – это необыкновенно красиво. Причём, я думаю, женские сборные добились здесь наибольшего успеха. Девушки сами по себе пластичны и элегантны, танец – это их стихия, и они вносят в ката какой-то особый шарм, недоступный мужчинам. У меня было несколько таких воспитанниц, блестяще выполняющих ката и побеждавших на чемпионатах.

Однако ката – это и очень сложно. Некоторые думают, что ката проще кумитэ, поскольку здесь нам никто не настучит по голове. Но это не так. Как бы мы не волновались перед поединком, сразу же после его начала мы переключаемся на нашего противника. А в ката мы одни, вокруг нас – огромное пространство, пустота, гипнотизирующая нас. И мы должны найти в этой пустоте какой-то ориентир, точку, на которой должны сконцентрироваться. Эта точка – нотный стан, на котором расположены наши ноты – технические элементы и ритм ката. Без неё не заиграет наша музыка.

Наша концентрация должна быть абсолютной, чтобы ничто не могло отвлечь нас от выступления – ни полная тишина, ни самый громкий звук. Свист, смех, извержение вулкана – безразлично. Ката – это тренировка нашего духа, умение ничего не замечать и всё видеть одновременно.

Однажды я выступал в личных ката и был простужен. Сильно заложенный нос не давал мне нормально дышать. Выйдя на площадку я, конечно, забыл о своих проблемах, но сопли от этого никуда не делись. При очередном резком выдохе они вылетели наружу и повисли, растянувшись до живота. Смахнуть рукой я их не мог – лишние движения в ката запрещены. Оставалось лишь уповать, что проклятая сопля сама отцепится от меня. Она же и не думала падать, весело болтаясь в такт с поворотами моей головы.

Раздался чей-то дебильный смех. Краем глаза я заметил мужика, развалившегося в первом ряду, с пакетом чипсов в руках. Это был не каратист – мой брат никогда так не сделает, потому что сам прошёл через это. А этот боров чавкал и веселился. Конечно, это не повлияло на моё выступление, однако мне стало обидно за всех нас и очень захотелось набить ему рожу. Я как раз закончил ката и, ожидая оценок, вызывающе посмотрел на него: сейчас-сейчас, я подойду к тебе! Однако, едва я ушёл с площадки и направился на то место – мужичка и след простыл. На стуле лишь осталась пачка забытых в спешке чипсов...

Тройкой катистов управляет ведущий, который стоит впереди. Он выводит команду на площадку, выполняет поклоны, расстановку и объявляет названия ката. Всё это делается решительно и своевременно. Ведущий не видит своих партнёров, поэтому он первым начинает движение и задаёт темп. Он подобен дирижёру, управляющему оркестром, только он этот оркестр не видит. Ведущий должен чувствовать, что происходит за ним, и от его действий зависит результат всей команды.

В нашей команде ведущим был я. Конечно, я очень боялся допустить ошибку и подвести своих партнёров. Не знаю, от чего я потел больше – от нагрузок или волнения. Тактика наших тренировок была проста: разминка, растяжка, после чего – ката, ката, и так много раз подряд.

Я подал идею: если обычно мы начинали работу только после разминки, плавно повышая темп, то я предложил сразу же после прихода в зал делать прогон ката на максимальной скорости. Конечно, это было опасно для мышц, но зато мы стали видеть наши реальные возможности и научились мгновенно включаться. Это было хорошо для соревнований, так как мы были готовы начать выступление в любой момент. Это было важно и для самозащиты – нападение на улице всегда происходит внезапно, и мы должны уметь мгновенно среагировать и вести бой в полную силу.

Свой принцип – делать тест на максимум в начале тренировки – я сохранил на все последующие годы. Сначала, дав ученикам время на растяжку, я выходил в центр зала и гонял ката, затем мы в парах сразу проводили серию кумитэ. Ученики – крепкие мужики из взрослой группы – говорили мне, что теперь они готовы к нападению даже во сне! Один из них, правда, всё-таки словил в новогоднюю ночь в подъезде монтировкой по голове – спасла шапка – и был сильно расстроен. Но это может с кем угодно произойти: зависит от количества выпитого.

Я всегда старался тренироваться в самых разных условиях – на лестницах, ограниченных пространствах, в углах и лифтах. Мы отрабатывали сценарии ограбления, нападения с ножом, палкой и бутылкой. Позднее я ввёл это в учебную программу своей Федерации каратэ-дзюцу.

Почти 15 лет я проработал в 1947-й школе на ул. Щербаковская недалеко от метро «Семёновская». Там я выводил учеников на улицу, и мы бегом наматывали круги вокруг здания. Зимой мы со старшей группой бежали по снегу босиком, а затем выполняли ката и спарринговали. Прохожие подходили посмотреть наши тренировки: вся округа знала, что здесь занимаются самураи–каратисты! Мне даже не требовалось никакой рекламы – новые ученики сами приходили в зал. Мы занимались в любых условиях, и никто не болел!

Во время таких занятий были и забавные ситуации – например, в швейцарских Альпах в 2009 году. Мой ученик Степан Кузьменков, занимавшийся у меня в зале на Щербаковской, позднее работал в Постпредстве России в Женеве и открыл там секцию каратэ, а я приезжал к нему проводить семинары. Однажды мы забрались с ним на «Glacier 3000» – красивейший горнолыжный курорт на высоте 3 км – и решили сделать фотосессию.

Переодевшись на глазах сотни туристов в кимоно и сняв обувь, мы продефилировали под окнами горного ресторана и отправились на обрыв. Там на краю пропасти мы в шутку начали спарринг, чем полностью парализовали всю окружающую деятельность. Лыжники замерли на месте, посетители ресторана прилипли к окнам – все смотрели на нас буквально открыв рот! Что сказать – шоу удалось! Возможно, кто-то из присутствовавших там детей запомнили дерущихся в снегу каратистов и начали тренировки. Я был бы счастлив.

Однако, тренируясь на природе, важно делать это правильно. Я читал, как один гениальный инструктор вывел детей босиком на мороз, и они отморозили ноги. Это – идиот. Заниматься так можно только в определённых условиях, а этот заставил ребят стоять почти на льду со всеми вытекающими последствиями.

Подобный случай тренерской халатности произошёл спустя много лет в Болгарии, где я проводил летние сборы. В Несебре проходил фестиваль танцев, и большой детский коллектив готовился к выступлению на открытой площадке. В тот день температура превышала 35 градусов и сцена сильно раскалилась. Несмотря на это худрук отправила своих воспитанниц танцевать босиком. Девочки, несмотря на страшную боль, дотанцевали до конца, после чего их на руках спускали со сцены. Худрук упала в обморок, а детей увезли в больницу Бургаса.

Это – настоящий подвиг. Какую силу воли нужно иметь, чтобы продолжать выступать, да ещё улыбаться при этом! Многим ребятам, занимающихся каратэ, стоит поучиться у этих девчонок!

Нас, по счастью, судьба уберегла от такого. За мою практику было всего два случая, от которых мне не по себе, хотя при этом никто не пострадал. Первый произошёл зимой 1997 года. Мы вместе с моим учителем Александром Чеботарёвым спешили в снегопад на соревнования в Подмосковье. Я был за рулём, сзади сидели две наши ученицы – очень перспективные девушки, уже чемпионки к тому времени. Было очень скользко. На МКАДе идущую рядом огромную фуру неожиданно занесло и бросило в наш ряд. Я ушёл от удара, но нас при этом закрутило и лучшее, что я мог сделать – прижать машину к бетонному отбойнику, разделяющему потоки. Благодаря этому мы не попали под фуру: от нас мокрого места не осталось бы.

Девчонки не пострадали. Иваныч был зажат сорвавшимся от удара креслом и снёс головой зеркало. Я удержался за руль. Всё кончилось хорошо. Однако, я сильно испугался за наших воспитанниц – не знаю, как бы я жил, если бы с ними что-то случилось! И, хоть я хорошо вожу машину, я никогда больше не сажаю к себе учеников после того случая.

Вторая драматичная ситуация произошла через десять лет – летом 2007 года. Я привёз детей на сборы в Евпаторию, и мы поплыли в Севастополь на экскурсию. На обратном пути, едва мы вышли из бухты, на наш кораблик обрушились огромные волны. Никто не понял, откуда они взялись, даже капитан! На мою просьбу вернуться он ответил, что этого делать нельзя – нас разобьёт об камни – и нужно уходить в открытое море.

Кораблик болтало так, что он черпал воду. Волны заливали борта и перекатывались через палубу, большинство пассажиров сразила морская болезнь. Людей выворачивало наизнанку, всё вокруг было в рвотных массах. Мы с инструкторами как-то держались. Шторм был такой силы, что упала облицовка потолка в салоне корабля! Мы уже прикидывали – как будем спасать детей, если что. Но вдруг волны пропали также внезапно, как и появились. Всё закончилось благополучно. Как оказалось, это был предвестник сильнейшего за 30 лет шторма, который обрушился на побережье Крыма несколько месяцев спустя – тогда потерпели катастрофу восемь судов и четыре затонуло!

Продолжение следует...